работающих на территории Выставки, искусству выявления и поимки карманников на месте преступления. И я занимался этим делом тогда все лето и осень, вплоть до закрытия Выставки в ноябре. За такую работу мне неплохо платили.
Нанял меня генерал Дэйвс, но вовсе не потому, что я был таким уж благопристойным гражданином. Просто мне удалось застать его врасплох. Но это уже другая история, и когда-нибудь она будет рассказана. В интересах нашего повествования достаточно будет сказать, что, рассчитавшись за мой труд в прошлом году, генерал Дэйвс не счел нужным вторично воспользоваться моими услугами.
Это, а также кое-какие прошлогодние неприятности, связанные с Выставкой, удерживали меня от нее подальше. Сейчас же в душный июльский полдень, когда я бродил по аллее Выставки, заполненной улыбающимися женщинами в летних ярких ситцевых платьях и шляпках с широкими полями, мужчинами в рубашках и соломенных шляпах, детьми в коротких штанишках, меня переполнило чувство ностальгии по этому месту. В свое время я был здесь с женщиной, которую любил. Все еще любил.
Но теперь она в Голливуде, а я – в Чикаго, почти безработный и полуголодный. И вот Салли Рэнд оказалась моей первой клиенткой за два последних месяца если не считать рутинную работу, которую я выполнял для одной фирмы розничной торговли, проверяя кредитные оценки и исследуя страховые претензии. Детективное агентство «А-1» (я) неплохо отработало свой первый год но, к несчастью, оно (я) оказалось в провале на второй год и существовало главным образом за счет средств накопленных ранее. Если мистер Рузвельт и выводил страну из Депрессии, то он начал не с Чикаго.
Итак, я снова оказался здесь, чувствуя себя довольно неуютно в своем легком белом костюме и панаме с широкими полями (память о работе во Флориде в прошлом году). Я бродил без дела по аллеям «Города Завтрашнего Дня», в тени двойных, подобных Эйфелевой, башен знаменитого Выставочного Колеса обозрения, где «корабли-ракеты» скользили над плоскими крышами павильонов. Одна из башен называлась Амос, другая Энди, но я их всегда путал. Сев в двухэтажный автобус, я занял плетеное кресло наверху в открытом салоне, где легкий ветер с озера разгонял надоевшую жару. Здесь, на Выставке, меня не покидало странное чувство, словно я превратился в свой собственный дух, преследующий себя самого... Я сошел на «Улицах Парижа», в которые можно было попасть, пройдя сквозь