я их. Мария - вот твои дела. Думаешь, не вижу, не понимаю? Задурил Маруське голову. Хватит, по горло сыта! - с угрозой выпалила Ганна. - Ой, Петро! Смотри! Беда будет вам обоим...
Высокий, костлявый Петро Лагута поднялся, тень его сразу выросла, стала тоньше.
- Не дури, Ганя, - сказал сердито. - Не люблю я этого. И непослушания не прощаю.
- Может, убьешь? - простонала Кульбачка. - Чтобы на дороге вашей не стояла... Это ты умеешь. Пойду и людям все открою... Все расскажу...
- Не расскажешь, - уверенно ответил Лагута, тень его грозно качнулась на стене и потолке.
- Убивай, ирод! - Ганна грохнулась на колени, запрокинула назад голову. - Бери мою душу! На!..
Мария притаилась за окном, впилась глазами в освещенное лампой лицо Лагуты. Никогда не видела она его таким страшным.
- Встань! - коротко приказал он Ганне. - И терпи. Как господь велел... Мария - овца блудная. Господь не слышит ее молитв, и мне она, калека, не нужна... Я тебя люблю, Ганя. За глаза твои светлые, за руки ласковые, за тело горячее, за веру и силу твою духовную...
Голос Лагуты стал нежным. Он приблизился к Ганне и, обняв, поднял ее с пола.
- Не в Марии дело... Мне Иван ее нужен был... А она только о ребенке думала и бога молила... Прошлой же ночью пошла на блуд с братом Михайлом. Испоганила себя, опозорила всех нас! Не будет ей дитя. Ничего не будет: ни семьи, ни любви, одно смятение души и черный адов огонь. Не привела Ивана под мое благословение, не захотел он мне и Христу служить - уничтожу обоих, развею, как песок в пустыне.
- Страшный ты человек, Петро...
- Мне отомщение и аз воздам! Ненавижу и радуюсь их горю. Всю жизнь хоронюсь, ничего не мило из-за них - и хлеб горький, и солнце не греет, и ветер прохладу не дает. Всех бы уничтожил, будь на то моя воля... А теперь иди! - властным голосом приказал после паузы Лагута. - Чтобы никто не видел... И о своем грехе не забывай... Когда язык почесать захочется...
- Не накликай беды!
Ганна Кульбачка тенью выскользнула из сеней, и ночь сразу поглотила ее.
Мария едва дышала от того черного тумана, который окутал ее и сдавил горло. Вся ее гордость, с детства униженная увечьем, растоптанная прошлой ночью, восстала сейчас в ней.
Не помня себя, прохрипела в гневе в открытое окно:
- Выйди!..
- Кто там? - удивленно спросил Лагута, выглянув в темный двор.
Она стояла немая, оцепеневшая.
- А-а, Маричка, - узнал он. - Что