за своей дубленкой.
- Павлик, - сказала Светлана, - единственное, о чем я тебя прошу, это поскорее уйти. Взять Таню и уйти.
- Хорошо, хорошо, мы уже уходим.
Он помог Тане надеть дубленку, украшенную вышивкой. Таня взяла сумочку.
- Света, Павел сейчас останется, а я уйду. Это была шутка. У меня просто плохой характер, против вас я ничего не имею. Не сердитесь. Павел мне ни к чему.
Онищенко видел, что даже сейчас, извиняясь перед Светланой, она все равно поднималась над нею так, что у него кружилась голова. Он ей ни к чему?! Но ведь она говорит это просто так, чтобы было легче Светлане. Он уверен, что "к чему", и очень даже "к чему"!
Таня вышла на площадку и вызвала лифт.
- Тебя проводить? - высунулся из двери Вадик, хватая свою шапку. Он был рад, что обошлось без большого скандала.
- Проводи, если хочешь, - ответила Таня.
Павел, неожиданно рассердившись, схватил Вадика за плечо и повернул к себе:
- Я провожу! Я провожу! Я!
- Но ты же слышал, что ты - ни к чему! - в свою очередь рассердился и Вадик. - Ей, по-моему, все ни к чему!
- К чему или ни к чему - сам разберусь.
Он схватил в охапку свое пальто, шапку, кашне и выбежал на площадку. Автоматические дверцы лифта уже сходились, но он сумел раздвинуть их и влезть в кабину.
В кабине он быстро оделся.
- Ты меня что, за идиота принимаешь? - Таким сердитым, как в эту минуту, он не помнил себя никогда. - Ни к чему, так какого же черта? Ты из спортивного интереса, да? Знаешь, кто ты после этого? Говори, из спортивного?
Лифт остановился.
- Не знаю. Я сама ничего не знаю. Но ты - хороший и честный, ты мне даже вроде бы и нравишься. Но я не знаю точно, честное слово, не знаю...
Домой он вернулся в четыре часа утра.
Они бродили вдвоем по ночным улицам. Был сильный мороз, и, когда они коченели от холода, входили в первый попавшийся подъезд, грелись у батарей, чтобы потом двинуться дальше, без цели и направления. Замерзнув, она снова становилась похожа на птицу, но какой же милой и славной могла быть, когда хотела! О чем только не пустословили они тогда, какие только тары-бары не разводили! Но какую бы околесицу ни несли, какой бы ни плели вздор, какие бы лясы ни точили, он думал только о ней, смотрел только на нее, и до малейших подробностей запомнилось ему каждое ее движение, каждое слово и каждый ее взгляд в этот безумный вечер и в эту блаженную ночь, когда они, как это ни странно,