себя проанализировала. Все свои поступки, желания, все-все. Старалась быть объективной, по возможности. Я все это сделала потому, что люблю себя, и жалею, и хочу понять. И знаете, к какому выводу пришла? - Таня посмотрела на Коваля, который задумчиво скручивал пальцами зеленый лист вербы.
- К какому?
- Однажды я поняла, что всегда нападаю. Даже тогда, когда меня и не думают обижать. Я почувствовала, что лицо у меня всегда напряженное, фразы готовые, тон - тоже. Зачем? Почему это во мне? Что мешает мне жить, как все люди, что мешает чувствовать себя свободной, раскованной, счастливой? Кого я всегда боюсь? Ведь некого мне бояться - все кругом совсем не страшные люди. Потом поняла, что эта болезнь у меня уже давно, раньше я просто не вникала в нее. Возможно, поэтому я и в милиции так себя вела. Таня перевела дыхание, потом продолжила: - Впрочем, зачем я все это рассказываю? Вам ведь безразлично, что творится у меня в душе, вам нужно спешить к своей дочери.
Она вскочила. Коваль тоже встал.
- Вот вы и на меня напали. Рассказывали по своей воле, а теперь нападаете. Ну что ж, будьте здоровы!
- Простите, если обидела, - совсем другим тоном произнесла Таня. Мне, знаете... Как гляну на вас... Мне просто ваша форма мешает, даже пугает. Глупо, конечно. Еще раз простите, пожалуйста. Вам куда? Направо? И мне туда. Разрешите с вами, Дмитрий Иванович?
- А кроме формы, вам ничего не мешает? Мой возраст, например, другое, мол, поколение, выжившие из ума, прямолинейные старики?
- Нет, что вы! Я просто не привыкла быть рядом с человеком в форме, улыбнулась девушка.
- Это пройдет, - миролюбиво сказал Коваль. - Это у вас до сих пор обида на сержанта. А вот если, не дай бог, как говорится, попадете в беду, будете искать, будете во все глаза смотреть, нет ли поблизости этой самой формы. Чтобы вас защитила.
- Я сама себя могу защитить!
- Гм, - усмехнулся Коваль. - Это неплохо. Ну что ж, пойдемте.
Уже стемнело, зажглись фонари.
- Они были черствыми, эти дети, - рассказывала Таня. - Меня не спасало и то, что переходила из школы в школу. В каждой находились такие. Они нутром чуяли, едва я появлялась в классе, что лучшего козла отпущения им не найти. Может быть, на лице у меня был постоянно написан страх. Знали, что я их боюсь, и это нравилось. А еще нравилось, как я плачу. У меня слезы были наготове, только тронь - и потекут. Вот так. Наверно, с того времени, с самого