грехи рабе божией Клавдии..." А какие у нее тогда были грехи? Смешно!
Клава улыбнулась, сделала книксен и сказала:
- Здравствуйте!
Могилянский крякнул от удовольствия и пододвинул Клаве стул. Отец Илиодор налил водки в большие рюмки - единственное, что сумела сохранить мачеха из отцовской посуды, - и изрек:
- Причащается раба божия... Клавдия, если не ошибаюсь... - Потом весело подмигнул Могилянскому. - А губа у вас не дура, Семен Харитонович, не ду-ра!
Клава отклонила руку Могилянского с рюмкой и потянулась к ветчине. Отец Илиодор добродушно пробасил:
- Да не закусывают не пьющие!
- Пей, - сказала мачеха. - Из рук Семена Харитоновича можно. Веди себя как следует, и сыта будешь, и счастлива.
- Мне холодно.
- Вот и хорошо, - сказал Могилянский, - выпьете - и сразу согреетесь. Пейте, Клавдия Павловна, от всей души говорю. Я для вас... - он запнулся на мгновение, не находя слов, - что угодно сделаю!
Почувствовав на себе настойчивый и словно совсем трезвый взгляд мачехи, Клава с отвращением выпила водки и поперхнулась.
- Великолепно! - сказал Могилянский. - Талант! Раз - и нет. Я вас царицей сделаю. Царицей!
Клава закусила ветчиной, и ей стало легче. Только сейчас она заметила, что на глазах ее - слезы.
- Отпускаю... грехи... и ныне, и присно, и во веки веков... Аминь! басил отец Илиодор, с каждым словом целуя Евфросинью Ивановну прямо в губы, а она при этом каждый раз жеманно повизгивала.
- Я в вас влюбился, когда вы еще совсем маленькой были, - говорил лавочник над ухом Клавы. - Как-то, помнится, приехали вы с папенькой на базар. В роскошной карете, с рысаками. Папенька-то ваш миллионами ворочал! Вышли вы из кареты, мимо меня прошелестели, как сон. Боже мой, сиянье с неба! Облачко белое! Вы меня даже и не заметили, так прошли, словно мимо столба. А я подумал: "Вырастет - королевой будет. Только не для таких простых людей, как я". А за одну ночь блаженства можно ведь и умереть, голову на плаху положить...
- Так Клеопатра поступала, - вмешался отец Илиодор. - Отдавалась кому угодно, только любил бы ее так, что наутро готов был с жизнью проститься. И головы рубила. Сука, прости меня боже!
- А на рождество, помню... - продолжал Могилянский.
Ах, рождество! Перед Клавиными глазами - сияющее виденье рождественской елки. Высокое, до самого потолка, разукрашенное гирляндами и игрушками деревце. В зале уютно, тепло, играет музыка, и от